Второй президент РА Роберт Кочарян дал большое интервью 5-ому каналу Армении, отрывок которого приводим ниже:
— Господин Президент, войну стало возможно остановить при личном посредничестве Владимира Путина, и он рассказал, что ещё 19 октября смог убедить Алиева остановить войну, но Никол Пашинян отверг. И Путин сказал: «К моему удивлению». Есть точка зрения, что отныне армяно-российские отношения должны обрести новое качество. Насколько Вы согласны с этой точкой зрения? Какими должны быть отныне отношения Армении и России?
— Добавлю к первой части Вашего вопроса: Путин рассказал об одном эпизоде, но я уверен и знаю, что возможности остановить войну были несколько раз. И предполагались определённые уступки, но наши власти, зная, чем всё это кончится, не пошли на это по причине, что хотели избежать ярлыка. И мы получили в конце худший вариант.
Кстати, добавлю одну вещь, поскольку недавно был разговор, что будто бы Шуши всегда был в переговорном пакете. Никогда не был. Когда говорили о возвращении беженцев, это соотношение 80/20 было нашей дипломатической победой в Мадридских принципах. Это касалось референдума. Мы настаивали, что референдум относительно статуса Карабаха должен проводиться в этом соотношении, потому что мы предполагали, что пройдёт много времени, и мы не хотели, чтобы Азербайджан, выписывал паспорта, и вдруг бы потом выяснилось, что 100 тысяч азербайджанцев было в Карабахе. Мы зафиксировали процентное соотношение начала конфликта. Это было нашей дипломатической победой, и это было непросто.
Что касается того другого обстоятельства, что всё равно предполагалось, что беженцы должны вернуться, это было также нашей дипломатической победой. Это слово – соразмерно. Армянского текста не было вообще. Эти решения были на английском и русском, и возможно наши чиновники нехорошо владеют русским, может, причина в этом, но это соразмерное возвращение предполагало следующее: Азербайджан покинуло 350 тысяч армян, а Карабах в течение конфликта покинуло около 40 тысяч азербайджанцев. Вообще в каком-либо переговорном процессе никто не может сказать, что он против возвращения беженцев. Он просто для международного сообщества станет чудищем. Теперь, что мы предложили и добились этого? Мы сказали, что покинувшие Карабах азербайджанцы не могут иметь больших прав, чем покинувшие Баку, Кировабад армяне. И если речь идёт о возвращении, то это соотношение должно предполагать: сколько армян вернётся в Баку, Кировабад, в этом соотношении азербайджанцы вернутся в Карабах. Один к семи, приблизительно: 350 тысяч против 40 тысяч. И это было нашей дипломатической победой, под которой было серьёзное обоснование. Нам не могли сопредседатели сказать, что бакинские беженцы, армянские беженцы имеют меньшие права. Но, как всегда, пытаются цепляться за пену и что-то выдумывать.
Сейчас, что касается отношений с Россией. Мы сегодня должны осознавать следующее: армия понесла громадные потери в плане бронетехники. Не хочу говорить о процентах, в последнее время люди озвучивают, не хочу об этом говорить, чтобы не пугать людей. Очевидно, что мы своими силами не сможем всё это восстановить и иметь боеспособную армию. У нас сегодня даже нет армии, чтобы в Сюнике охранять границу. Сельчане ополчением, какие-то мужчины собираются, охраняют границу. Где наше правительство? Азербайджанцы с той стороны приходят, чертят границу, с нашей стороны — никого нет, чтобы с ними вести переговоры. Это делает сельский староста. Это правительство? Сейчас, чтобы привести это всё в нормальное русло и восстановить боеспособность армии, я не вижу иной страны, с кем мы можем это делать. Это Россия. Значит, нужно находить формулы гораздо более глубокой интеграции.
И особенно, учитывая фактор Турции. Сколько раз за эти последние два года я говорил: Турция – серьёзный фактор в этом регионе. Турции нужно возможно больше ослабить Армению. И она никогда не откажется от подобных намерений. Не хочу говорить о подробностях. Это большая тема для отдельного интервью. Но очевидно, что и наши вопросы безопасности, а также учитывая наше экономическое развитие, что наш рынок мал, что рынок России большой и объёмный, нам с Россией нужно намного больше интегрироваться. Особенно в вопросах безопасности и увеличения оборонительных возможностей нужно искать формулы более глубокой интеграции. Это вопрос переговоров. И здесь должна быть власть, которая обладает абсолютным доверием для того, чтобы правильно выстраивать отношения с Россией. Это ещё одно из тех обстоятельств, которые предполагают очень быструю смену власти, чтобы мы могли начать этот процесс. Мы сегодня не защищены, и да, есть опасность получить второй удар.
— С этими властями не получится, Вы думаете?
— Никогда не получится. Никогда не получится. Всего один эпизод: до начала войны, если не ошибаюсь, за несколько месяцев, директором Службы национальной безопасности был назначен человек, перед которым была поставлена задача освободиться от российских агентов. Российскими агентами предполагались все те, кто получил в России образование. Всего несколько месяцев назад – до войны. И как вы представляли сотрудничество этой службы во время войны с российскими спецслужбами? Во время войны сотрудничество между спецслужбами имеет существенное значение, крайне существенное значение – обмен информацией, ну и так далее, не буду раскрывать скобки. И назначается человек с такой миссией. Потом этого человека сняли с работы, но этот человек до конца оставался у Араика Арутюняна. Из этого здания не выходил. И каждый день что-то докладывал, кому — не знаю. Есть в русском языке такое слово, двурушничество — в условиях такого двурушничества невозможно иметь репутацию надёжного партнёра. Так не бывает. Протокольно, да, можно здороваться, улыбаться, но ты всегда будешь держать палец согнутым.
— В конце, если можно, господин Президент, за этот период Ваш отъезд-неотъезд в Москву много обсуждался.
— Та старая история? Ну что там было интересного? Просто, тест был положительным. У меня есть подозрения, почему этот тест был положительным, но поскольку у меня не фактов не хочу об этом…
— Симптомов у Вас не было?
— Никаких симптомов не было. Предполагалось, что может быть в понедельник, во вторник я отправлюсь, за два или три дня сдал тест, и неожиданно результат был положительным. С положительным результатом я попал в базу, и было понятно, что просто не могу выехать. Основной целью отъезда было, конечно, сделать всё, чтобы днём раньше остановить войну.
